Главная страница
О проекте
Авторы на сайте
Книжная полка
Гуманитарный фонд
Воспоминания о ГФ
Одно стихотворение
Пишите нам
Архив

О КРУШЕНИИ НАДЕЖД

Жениха надо брать из хорошей семьи. Нона, правда, взяла бы из любой, но жених — такая штука... В общем, неизвестно,
где его взять Старшая сестра, правда, взяла где-то. и теперь у Ноны племянник, но старшая — та в маму и берет все что угодно, откуда угодно, а Нонка — та в папу. Он хоть и глуховатый, но тихий. А у Нонки вид такой, будто на нее только что долго кричали. И задница у нее большая, но какая-то расплывчатая. Вот и привезли Нонку из Москвы в Одессу. То ли надеялись, что она сойдет здесь за экзотику, то ли — что выделится на местном культурном фоне. Интеллигентные девушки тоже на дороге не валяются, но в Москве их больше, наверное...

Нонка сидит на даче у тети Фиры и пьет чай. У тети Фиры чай — единственное, что можно получить в неограниченном количестве, потому что копейка рубль бережет и пирог выдается порционно — по количеству участников. Ленка тоже пьет чай у тети Фиры, но она пришла со своей дачи и потому — сыта. А Нонка тут живет. Вот уже и с лица спала. Воздух пахнет пенками от варенья, сквозь листву процеживается ровный свет.

"Очень хороший мальчик", — говорит Ленкина мама и заговорщицки подмигивает Нонкиной маме. "Очень культурный. Он не может спать без Пушкина. У него Пушкин — настольная книга. На тумбочке лежит. Почитает на ночь и уснет."

— А сколько ему лет? — деловито спрашивает Нонкина мама.

— Тридцать пять, — неуверенно отвечает Ленкина.

— И так ни разу и не женился?

— Он никого себе не может найти. Он говорит — эти одесские кобылы такие приземленные.

У Нонки туманятся глаза. В женщине главное — духовность. Пушкин, правда, этот...

Немного слишком, нет?

— На концерт, три билета, — Ленкина мама поворачивается к Ленке. — Лена, ты пойдешь с ним. А то он еще подумает, что это смотрины. Нонка вздыхает. Она бы съела еще кусок торта, но торт нормирован. Она тете Фире — седьмая вода на киселе и та не слишком-то старается. У тети Фиры есть своя внучка — тоже из Москвы и тоже приезжает. Помоложе Нонки чуть не в два раза, ну, в полтора — это я загнула. И уже в компьютере. Это новая загадочная каста — некто, уже сидящие в компьютере. Это — белая кость, экспортный вариант.

— Вы уже в компьютере? Ах, еще нет!

— Хороший мальчик и уже в компьютере.

Солнечные лучи меняют угол наклона, боковые листья начинают просвечиваться...

— Мой Зяма всегда говорил, — это тетя Фира, — семья должна быть приличной. Все остальное приложится, Он и меня так выбрал.

— И не ошибся, — гордо говорит дядя Зяма.
Сухощавый, лысый, он парит над стремянкой и в ведерко на его шее сыплются поздние вишни.

— С тех пор, как вы переехали, — говорит он из горных высей Ленкиной маме, — я просто разозлился. Раньше я к вам ездил на одном троллейбусе — четыре копейки. А теперь на двух трамваях — шесть копеек получается. Это уже другое дело.

— Вова его зовут. Вова. Не важно чей он сын, важно — чей он племянник. Он племянник профессора Сокольской. Я за нее ручаюсь. Очень порядочная женщина.

— А она — наш человек? — кричит со стремянки дядя Зяма..,
... По нагретой дорожке на траверс общественной уборной, подняв хвосты, выходят кошки Фрося и Мариночка. Мариночка, как младшенькая, блюдя субординацию, сзади.

— Странно, что вы ее не знаете, — обиженно говорит Ленкина мама. — Разве вы у нее не лечились?

— Она слишком дорого берет, — объясняет тетя Фира.

* * *

Вся дача — большой участок, поделенный на мелкие секции, как пирог тети Фиры. У каждой семьи — своя секция. То же самое — с домом. Люди, которые его строили, не знали иного образца, кроме коммуналок. Но воротах висит чугунная табличка:

ДАЧНО-СТРОИТЕЛЬНЫЙ КООПЕРАТИВ "ЗА АКТИВНЫЙ ОТДЫХ"

Но из тех, старой закалки, в кооперативе осталось немного. Только Зяма с семьей. Да и вообще, что это за дача, на которую едут из города на трамвае?

— Тише, — говорит тетя Фира и прижимает палец к губам. Двенадцать часов дня и в обозримом пространстве нет ни одного человека народу. Ленка недоуменно моргает.

— Тише. Видишь вон ту беседку.
Беседка затянута диким виноградом и кажется — вот-вот рухнет под его тяжестью. Во всяком случае, уже покосилась.

— Там сидит Риточка. Риточка — это настоящая московская внучка. Это надежда семейного клана, идущая на медаль, сидящая в компьютере.

— Одна?

— Как, одна? С Котей Гительмахером.

Еще одно сватовство. Котя Гительмахер — сын подруги мамы Риточки (уф!). Не уехавшей из Одессы, не вышедшей замуж за москвича, не подсуетившейся вовремя. Но семья хорошая.

— Очень умный мальчик! — одобрительно говорит тетя Фира. — Я им пирог в беседку носила. Ты знаешь, о чем они разговаривают?

— О Пушкине?

— О Булгакове. — тетя Фира подозрительно на нее смотрит. — Она его наизусть знает.

— И он лежит у нее на ночном столике? — предполагает Ленка. Тетя Фира обижается и уходит в дом. Ленка подходит к лежащей на боку стремянке, впрягается в нее и тянет по направлению к своему участку. По всей даче идет эпидемия варки варенья.

Нонка вырядилась в какую-то кофточку с люрексом. Во-первых, такие в Одессе уже не носят а во-вторых — в ней жарко. Новые лаковые туфли натерли ноги и Нонка слегка прихрамывает. Сначала они втроем таскались по городу — вместе с Ленкой, чтобы никто не думал, что это смотрины, потом пошли в филармонию. Филармония — отличное здание в мавританском стиле, правда, трудно разглядеть как следует, так как оно сплошь затянуто сеткой от голубиного помета. До революции это была одесская биржа — оно специально под нее строилось, и акустика отличная — можно вести деловые переговоры в любой точке зала, звук никуда не доходит — тут же гасится. Так специально архитекторами было спланировано. Теперь тут, конечно, филармония.

— Ну, я пошел, — говорит Вова. Ему совсем в другую сторону. Естественно. И будь он проклят, если он, например, посадит их в такси. И эта бедная Нонка ничего не замечает. Ни того, что он жмотничал в буфете, ни того, что он встретил в антракте приятеля и слишком долго с ним разговаривал. Она едет в трамвае на дачу и думает, что завтра они еще увидятся. Рядом с ней, на спинке сиденья, накорябана унылая морда с оттопыренными ушами и надпись "Харя Кришны". Трамвай едет вдоль моря и видно, как под фонарями на скамейках, обнявшись, сидят парочки. Листва в ртутном свете блестит лаковым зеленым оттенком. Скоро все изменится, жизнь настанет иная — счастливая и наполненная. И не будет больше долгих одиноких вечеров, и снег не будет сыпаться за шиворот, а будет всегда лето и море и вокруг фонарей будет кружиться летучее зверье.

... — Она так мучается, так мучается, — говорит тетя Фира шепотом,— глядеть на нее страшно. Она боится выйти с участка — вдруг он придет.

Вова не придет. Он сказал своей тете — профессору Сокольской, — "Эта музейная редкость не для меня" , и об этом уже знают Ленкина мама и Ленка и тетя Фира. Одна Нонка не знает.

— Ну скажи же ей что-нибудь! — говорит тетя Фира.

— Он уехал в командировку! — радостно заявляет Ленкина мама. — Он срочно уехал. Но он обязательно, обязательно придет проводить тебя к поезду.

...Простите меня, бога ради, что я над вами смеюсь. Все крушения надежд происходят одинаково, и мои в том числе. Какая разница, что у Вовы лысина и говорит он с выраженным южно-русским акцентом и за полчаса рассказал пять анекдотов? Какая разница, что послужило причиной твоих сердечных мук — ведь сердце всегда болит одинаково...
Тетя Фира наклоняется к Ленкиной маме. — Слушай, говори тише. Там Риточка лежит, в задней комнате.

— Как, лежит? — пугается Ленкина мама. — Она что, заболела?

— Ее тошнит! — говорит тетя Фира, — ее рвет! Она вчера весь вечер говорила с Котей Гительмахером. Говорила, говорила, а теперь ее с утра тошнит, от умственного перенапряжения.

— Понятно, — говорит Ленкина мама.

...Нонка вышла замуж. Не быстро, конечно, года через два. И не в Одессе, а в Москве. За разведенного программиста. Они сменялись с ее мамой и поселились в очень хорошей квартире в сталинском доме. Родили двух детей. А потом уехали в Америку. Ленка видела ее фотографию за рулем собственной машины. Нонка так вжалась в сиденье и вцепилась в руль, будто эту машину вот-вот у нее отберут. Ритка тоже вышла замуж. Но уже в Тель-Авиве. Котя Гительмахер, от которого ее тошнило, тоже собирается уезжать. А дядя Зяма умер. Те, кто при этом были, говорят, что его на улице окружили цыгане. Непонятно, что они от него хотели — может, денег выпрашивали. Он кричал, махал на них палкой, а потом упал и умер. На улице Гоголя, неподалеку от прикрученной к дому жестяной таблички:

"Ремонт и изготовление импортных зонтиков во дворе напротив".

Мария ГАЛИНА